Виктор Норкин: «Думая о человеке, я могу превратить его в цветок, звезду, гору, холм или озеро»

Птицы-ангелы, штаны-бабочки, парад небесных тел и проводники в новый Эдем в галерее «БИЗОN»

Сегодня в галерее современного искусства «БИЗОN» открывается выставка «Квантовый Эдем». С метафизикой не утерянного рая из далекого прошлого, а одной из вероятных реальностей зрителей познакомит художник из Пензы Виктор Норкин. Его работы демонстрировались в мировых столицах Европы и Азии, а в Казани произведения художника будут представлены впервые. Картины Норкина населены ангелами, рыбами, бабочками, огромными цветами и загадочными существами. О том, как кошки художника покорили Берлин, какая бесконечная повесть пишется на его холстах и каким образом псевдоним «воспитал» творчество художника, — в интервью «БИЗНЕС Online».

Фото: БИЗОN

«Недавно начал рисовать птиц со своей головой…»

— «Квантовый Эдем» — название вашей новой выставки в галерее «БИЗОN» — звучит как соединение физики и метафизики. В чем ее главный замысел?

— Все мои произведения — это продолжение одной бесконечной истории. Как будто утром просыпаешься и пытаешься вспомнить сон: сюжеты текут непрерывным потоком, потом умываешься, наливаешь чай и снова садишься писать. Так можно работать бесконечно. Я часто «прячусь» за символами — они загадочны и понятны прежде всего мне самому. Хотя иногда зрители неожиданно точно считывают их смысл, и это меня удивляет.

Хочу пополнять полотна новыми сюжетами до конца жизни: расширять небо, добавлять новые звезды, менять детали. Тогда картина всегда будет оставаться новой. Мне вообще интересно не завершать произведение окончательно, а возвращаться к нему снова и снова.

— На ваших полотнах можно увидеть немало своеобразных проводников в этот новый Рай. Один из них вы сами?

— Да, я часто помещаю себя в картины, но в условном виде — прозрачным, контурным, с родинкой на лице. Себя ведь видишь только в зеркале. В обычной жизни ты просто существуешь, не думая о собственном отражении, поэтому и изображаю себя почти призраком.

С годами в моих работах появляется все больше новых образов. Например, недавно я начал рисовать птиц со своей головой. Кто-то принимает их за ангелов. Звезды на моих картинах — это люди, которых я встречаю в разных городах. Для меня важно не просто писать картины, а путешествовать, знакомиться с интересными людьми, возвращаться туда, где появились настоящие дружеские связи. Думая о человеке, я могу превратить его в цветок, звезду, гору, холм или озеро. Мне кажется, живопись должна оставаться загадкой. Кому-то она кажется слишком непонятной, но именно детали и символы заставляют зрителя размышлять.

— Ваше творчество относят к магическому реализму и концептуализму. Согласны ли вы с такими определениями? Или у вас есть собственное понимание своего стиля?

— Я стараюсь уходить от любых определений. Пусть этим занимаются искусствоведы, мое дело — писать картины. Если говорить совсем просто, то мои работы — это светлая, радостная печаль. А если уж относить их к какому-то направлению, то, наверное, ближе всего мне символизм.

Я никогда специально не искал свой стиль — он развивался параллельно с академическим образованием. Многие художники сначала учатся, а потом начинают думать: «Что же мне рисовать?» Искать себя очень сложно, но у меня этого этапа как будто и не было. С самого детства, когда мне было грустно или радостно, я придумывал собственный мир и мысленно уходил куда-то далеко. Сейчас можно взять в руки гаджет и отвлечься, а тогда оставалось фантазировать и рисовать. Так все и началось.

Когда меня спрашивают о музе, я всегда отвечаю: «Кто такая? Не знаю такой». У меня не бывает состояния, когда «нет вдохновения». Я получил профессию, меня научили работать. Как я могу просто сидеть и ждать настроения? В мастерской у меня 6 мольбертов, и на каждом — своя картина. Если в одной работе возникает проблема с композицией или цветом, я перехожу к другой. Так они постепенно и рождаются. Может быть, не быстро, зато спокойно.

— Снятся ли вам сюжеты для картин?

— Однажды мне приснилась Луна с огромным голубом глазом — жуткая, властная. Я прятался от нее под деревьями во время сильного ветра, а она снова и снова выныривала откуда-то и находила меня. Сначала хотел написать эту историю маслом, но в итоге сделал графическую работу.

Еще во время учебы в худучилище мне часто снились яркие, цветные, сюжетные сны — и страшные, и добрые. Так продолжается до сих пор. Иногда думаю, что можно просто записывать их, а потом переносить на холст. Пару раз так и делал. А когда разговор о моих картинах заходит слишком далеко и объяснять уже не хочется, я просто говорю: «Это всего лишь сон». И знаете, всегда срабатывает (улыбается).

Сейчас у меня рождается большая серия с планетами. Они ходят на ножках, влюбляются друг в друга: Венера — в Марса, Луна — в Юпитер, Земля — в Плутон. Все началось с картины «Солнце ходит к горизонту, провожает облака», которая будет представлена в галерее «БИЗON». Мне понравилось само словосочетание «солнце ходит», и я подумал: почему бы ему действительно не пойти? Так появились целые истории, где Солнце освещает загадочные места, рядом бродит Луна или красный Марс. Есть у меня и работа «Солнечный удар», в которой Солнце бежит за людьми и плюется огнем.

На выставке «Квантовый Эдем» будет представлена картина «Огонь внутри меня» из одноименной серии, посвященной избавлению от всего ненужного. В компьютере ненужный файл можно удалить, а в жизни — сжечь. Я и сам не раз сжигал старые письма, мебель, какие-то вещи. Да и изображение огня к тому же интересная театрализация. А мне нужен собственный спектакль.

— Чувствуете ли вы себя режиссером, который расставляет персонажей на сцене-холсте?

— Конечно. Но, в отличие от многих режиссеров, я еще и сам себе директор, поэтому никаких конфликтов у меня не возникает. Персонажи меня никогда не расстраивают — сплошной мир и договоренности!

— Получается, вы добрый режиссер?

— Не уверен. У меня есть и довольно агрессивные сюжеты. Например, работа «Война с сорняками», где их пожирают огненные лица. Вообще, я считаю, что даже сорняки полезны. Помню, в детстве любил лежать в высокой траве, пробираться сквозь заросли, рассматривать жуков, пауков, листья на просвет. Но растения в моих картинах — это собирательные образы. Чаще всего таких цветов в природе не существует. Я лишь отталкиваюсь от реальности и создаю собственный мир.

Фото: БИЗОN

«Штаны-бабочки могут означать что угодно. Может быть, с их помощью вообще удастся улететь»

— Как вы работаете с цветом? Какая палитра сегодня доминирует в вашем мире?

— Был период, когда меня особенно притягивали серо-зеленые оттенки — один из моих любимых цветов, который постоянно встречается в растениях. Сейчас больше тянет к охре, золоту, красному и коричневому.

Я никогда не пишу на белом холсте — всегда сначала тонирую его. Сначала рождается идея, затем приходит понимание общего колорита, и только после этого я грунтую сразу несколько холстов. Цвет сам подсказывает, каким должно стать пространство картины. Не знаю, как у других художников, но у меня этот процесс проходит очень спокойно. Единственное, что по-настоящему волнует, — это большой формат. Когда начинаешь писать пятиметровое полотно по чистому фону, сердце буквально замирает от радости.

— Вы много путешествуете и наверняка впитываете разные культуры. Возникло ощущение, что в ваших работах есть мотивы восточной эстетики.

— Восток я действительно очень люблю. В последнее время часто бываю в Сибири, на Байкале, во Владивостоке. Но все началось еще в школе. В 6-м или 7-м классе меня наградили книгой советских реставраторов с японской и китайской графикой и поэзией. Для меня это был совершенно другой мир! Я никогда не видел таких цветов, проступающих сквозь туман, такой тонкой линии, такой атмосферы. Именно тогда восточная эстетика меня по-настоящему поразила. Позже я и сам стал придумывать короткие фразы к своим работам. Поэзии раньше читал много, сейчас зрение уже не позволяет, поэтому все свои мысли выражаю через живопись.

Обитая в сказочном пространстве, люди ничего не знают о жизни. Меня иногда спрашивают, верю ли я в Бога. Я отвечаю: «Посмотрите мои последние серии с бабочками». Стоит только окунуться в этот мир и увидеть устройство крыльев, сочетание красок, совершенство каждой детали, и становится очевидно, что все это не могло возникнуть случайно. Такое ощущение, будто над этим трудился целый инженерный коллектив.

— Человек-бабочка что символизирует в ваших работах?

— Все началось с обычных военных галифе. Я посмотрел на их форму и придумал своеобразные штаны-бабочки. По образованию я театральный художник — окончил театрально-декорационное отделение художественного училища, поэтому всегда любил придумывать костюмы. Штаны-бабочки могут означать что угодно. Может быть, с их помощью вообще удастся улететь. Когда закончу эту серию, хочу сшить такой костюм и однажды выйти в нем к зрителям.

— В вашем «Эдеме» человек, природа и технологии существуют рядом. А как вы сами относитесь к технологиям?

— Мне нравятся технологии, они давно стали частью нашей жизни. Но сам я предпочитаю работать по старинке. Даже холсты грунтую самостоятельно.

На самом деле технологий в моих картинах не так много. Архитектуры почти нет. Меня гораздо больше интересуют растения, земная поверхность, космос — от него никуда не денешься. Что касается искусственного интеллекта, я его совершенно не боюсь. Не думаю, что он сможет заменить настоящее искусство. Работу человека всегда можно будет отличить.

— В современном искусстве нередко важную роль играет эпатаж. Ваши работы, напротив, светлые и созерцательные. Это сознательный уход от агрессии окружающего мира?

— Думаю, многие прибегают к эпатажу, чтобы их заметили. Всем хочется стать известнее, продавать работы, ведь заниматься искусством — удовольствие дорогое. Но мне это неинтересно. Я сознательно ухожу от эпатажа и не хочу обманывать ни зрителя, ни самого себя. Просто пишу то, что чувствую и вижу.

Фото: БИЗОN

— Как повлияла на ваше становление как художника атмосфера небольшой, в отличие от шумных столиц, Пензы? Никогда не возникало желания переехать туда, где арт-среда гораздо более развита?

— Я остался на родине, хотя меня всегда тащили в разные стороны — в Санкт-Петербург, в Москву. Не знаю, почему так и не уехал. Я живу в красивом месте, на горе, в двухэтажном доме. Может, именно это место меня и держит. Сейчас все вопросы, связанные с выставками, решаются через интернет, поэтому уже не так важно, где ты живешь.

Недавно дважды летал во Владивосток, где мне тоже предложили остаться. Я ответил: «С удовольствием! Только сколько же всего придется тащить через всю страну». На одну из выставок мы ездили арт-группой «Горыныч». Нас трое — три головы, и все родились в год Дракона: я и питерские художники Анна Щёголева и Денис Саунин. Уже около 10 лет вместе летаем по стране.

— Вы проработали 20 лет в художественной школе — настоящий патриот своей альма-матер. Какие дисциплины преподавали?

— Вообще, я рисовал с самого детства. Старший брат, Константин Норкин, раньше меня пошел в художественное училище, и я, глядя на него думал: «Тоже хочу стать художником». Родители никогда не ограничивали меня в выборе. Отец сам был художником-самоучкой. Когда-то он мечтал получить художественное образование, но не сложилось. В этом смысле мне очень повезло. Многие художники рассказывали, что им приходилось уезжать из дома, чтобы не работать на заводе, а заниматься любимым делом.

После художественной школы я поступил в худучилище и попал в фантастическую группу! До сих пор вспоминаю, как здорово было учиться. Вернувшись из армии, понял, что нужно устраиваться на работу — одним творчеством в Пензе было не прожить. Город большой, но не того размаха, чтобы были коллекционеры и любители живописи.

За 20 лет в детской художественной школе я преподавал, кажется, все: живопись, рисунок, графику, композицию (станковую и декоративную) и даже скульптуру. Особенно любил работать с маленькими детьми. Настолько погружался в занятия, что забывал обо всем. Они называли меня и мамой, и папой. Нынешний директор школы, кстати, — моя ученица. Но спустя 20 лет я понял, что пора двигаться дальше, и решил стать свободным художником.

— Чем живет арт-среда в Пензе? Насколько она активна?

— Помню, однажды ко мне пришла знакомая журналистка и попросила помочь написать материал об арт-бизнесе Пензы. Я тогда только улыбнулся: «А какой у нас арт-бизнес?» Отдельные продажи картин есть, но бизнес — это совсем другое. У нас практически нет выставочных площадок. Открываются одна-две частные галереи, но через полгода закрываются — нет продаж. При этом культурная жизнь есть. Да, не такая бурная, как в крупных городах, но все равно что-то происходит. Например, под Пензой, на «Чистых Прудах», регулярно проходят художественные симпозиумы. Там же находится скульптурный парк «Легенда», где под открытым небом собрано более 300 произведений из металла, гранита и бронзы. Рядом расположена галерея современного искусства «Арт-Пенза», где я расписал все три этажа «миниатюрными» цветочками (на самом деле это 12 огромных растений).

Художников в Пензе много, во многом благодаря художественному училищу имени Савицкого. Это одно из старейших учебных заведений страны, построенное еще в XIX веке. Его создавали при участии преподавателей Петербургской академии художеств. Да, это не вуз, а среднее специальное учебное заведение, но уровень подготовки очень высокий.

Я не состою в официальном союзе художников, хотя предложения были. У нас с братом была своя мастерская, где мы долгие годы работали бок о бок. Часто шутили: «Зачем нам вступать в союз, если у нас уже есть свой?» Друзей-художников тоже хватает — встречаемся, организуем выставки, общаемся.

— Существует ли пензенская школа живописи?

— Скорее это продолжение академической петербургской школы, традиций Репинской академии. Но после училища каждый художник все равно начинает искать свой путь — важно не просто хорошо рисовать, а найти свой язык и быть честным перед самим собой.

— Расскажите о зарубежных выставках. Где вам довелось представить свои работы?

— Я сотрудничал с петербургской галереей S.P.A.S., которая возила мои работы по Европе — в Швейцарию, Швецию, Италию, Нидерланды и Германию. В Берлине у меня прошли две персональные выставки — в 2010 и 2011 годах. Однажды я написал своих двух кошек с человеческими глазами. Их увидел немецкий галерист и предложил создать целую серию. Так появились около 30 работ о любви, разлуке, одиночестве, радости. Я привез их в Германию, и почти все картины быстро нашли своих владельцев.

Вторая берлинская выставка называлась «Романтические похождения», хотя, если честно, этим названием можно объединить почти все мое творчество. Я даже думал сделать большую серию работ, которая сложилась бы в единый рассказ. Всю жизнь меня волнуют две темы — любовь и смерть. Это самые загадочные и сильные чувства, которые существуют.

В 2022 году я участвовал в художественной резиденции в Индии и написал четыре двухметровые картины. Поездка получилась незабываемой: полет на трех самолетах, потом дорога через джунгли на машине, а сама резиденция проходила в огромном поместье известного индийского коллекционера, где находятся музеи и собрание древнеиндийской скульптуры.

— В 2023 году ваша выставка «Где-то рай» проходила в петербургском музее «Эрарта». Что она для вас значила? Почувствовали себя после нее более признанным художником?

— Хвалят меня или ругают — ни то ни другое на меня особенно не влияет. Я довольно спокойно отношусь к чужому мнению. Но «Эрарта» — это, конечно, шикарный частный музей. Выставка проходила три месяца в двух больших залах. Обычно экспозиции держатся около двух месяцев, но, если они оказываются успешными, их продлевают. Так случилось и с моей. Конечно, это было очень приятно.

— Ваш творческий псевдоним ВАН — это Виктор Анатольевич Норкин или все-таки современный Ван Гог?

— ВАН — мое прозвище еще со времен худучилища. Я подписывал работы инициалами, а друзья постоянно шутили: то Ван Гог, то Ван Дейк, то Ван Вэй. Так и закрепилось. Потом я неожиданно стал встречать эти три буквы повсюду: озеро Ван на Армянском нагорье, мифологические Ваны… Столько совпадений, что иногда мне кажется, будто именно эти три буквы в какой-то степени и воспитали мое творчество.

Аудиогид

Выбирай. Забирай. Живи с искусством